поэма в хокку
Роман в стихах Бориса Плющихи в форме хокку.
История любви императора Нинтоку,
шестнадцатого правителя Японии.
11 частей, 11 притч.
Акира, профессор Осакского университета, убрал руки с клавиатуры и посмотрел на экран, где светились четыре строчки, написанные им самим минуту назад. Ему поручили перевести на русский древний японский текст.
Но работе не шла — собственные фразы казались чужими, будто кто-то другой водил пальцами по клавишам.
Он снова посмотрел на свиток, лежавший на мягкой подложке из безворсовой ткани. Лампа отбрасывала косой свет, и шёлк под этим светом казался живым существом, чья медовая кожа то темнела, то светлела в такт невидимому дыханию времени. Двое русских привезли свиток сегодня утром, какие-то искатели с горящими глазами. Нашли в разрушенном особняке на Арбате, в коробках, приготовленных на выброс.
Нинтоку. Шестнадцатый император Японии, правивший в конце четвёртого века. Тот самый «святой государь», который отменил налоги на три года, когда увидел с высоты дворцовой башни, что из домов родной Нанивы не поднимается дым. У людей на его земле погасли домашние очаги.
Что-то в этом свитке мешало Акире сосредоточиться. Его сбивали с толку даты. Во времена Нинтоку поэты писали танка и длинные тёка, а перед ним лежал роман в стихах из трёхстрочных строф, пять-семь-пять, те самые, которые только через тысячу лет назовут хокку. Импрессионизм и каноническая поэтика — вещи несовместимые в те времена. Император должен был соблюдать каноны.
Уже час перед глазами Акиры висела одна единственная строчка: «почему я не люблю её». Точка. Но какая! Вмятина. Крошечный кратер, куда кисть вдавили с силой, как вдавливают ноготь в ладонь, чтобы не закричать от боли. Ворсинки вокруг почернели от избытка туши, словно обугленные. Акира чувствовал отчаяние императора даже через шестнадцать столетий.
«Да что ты вцепился в форму, не форма первична», — прошептал Акира. Здесь каллиграфия удушья. Человек в ловушке долга. Окружён интригами, когда ради власти травят, топят, выбрасывают ребёнка за борт. Когда тебе в пять лет выбирают невесту, и ты растёшь рядом с ней, но внутри пустота. Ты что-то забыл, очень важное: другие глаза, другой смех, тонкие пальчики, которые ухаживали за тыквочками в придворном саду.
Отпустив охрану, постояв несколько минут в тишине императорской спальни, Нинтоку подбрасывает угля в горелку и садится у столика для ночной каллиграфии. Он разворачивает чистый шёлк для свитка. Пять слогов на вдохе. Семь на выдохе. Пять на паузе. Строчка за строчкой, пока внутреннее цунами не уляжется в этот гипнотический ритм. Ритуал снятия маски и внутреннего освобождения. Единственный способ не сойти с ума в золотой клетке.
Зимний домик для сверчка. Домик из шёлка и строчек стихов, в котором сверчок прятался от дворцового холода интриг. Сверчок как метафора души.
Император не изобретал форму. И танка, и тёка требовали слишком много воздуха, а воздуха не было, только короткая судорога вдоха-выдоха, пять-семь-пять, как пульс человека, который держится из последних сил.
Акира положил пальцы на клавиатуру. Он строил мост от одного одинокого сердца к другому. Через шестнадцать столетий тишины. По экрану побежали строчки. Короткие. Рваные. Как дыхание.
Здесь начинается история любви императора,
написанная им в полной тишине.